- 2 -

Александр I

в живописи и литературе

 

«Александр I».

"Александр I".

Всегда был брезглив: «чистюлькой» называла его бабушка; похож на горностая, который предпочитает отдаться в руки ловцов, нежели запятнать белизну свою – одежду царей.

Дмитрий Мережковский. «Царство Зверя. Александр Первый».

* * *

 

«Александр I».

"Александр I".

Услуга за услугу

Князь Платон Зубов, оказавший важные услуги Александру I при его воцарении, просил царя выполнить одну его просьбу, не спрашивая о ней заранее. Царь согласился. Тогда Зубов поднёс ему на подпись указ о помиловании генерала, разжалованного за трусость. Государь поморщился, но указ подписал.

Однако, едва Зубов успел взять этот указ обратно, царь попросил и ему не отказать в одной просьбе. Зубов выразил готовность исполнить всё, что прикажет государь. Александр Павлович приказал: «Пожалуйста, разорвите этот указ.»

«Русский исторический анекдот».

* * *

 

Степан Степанович Щукин.
«Портрет Александра I».
Начало 1800-х.

Степан Степанович Щукин. "Портрет Александра I". Начало 1800-х.

 

Неизвестный художник.
Миниатюра.
«Портрет императора Александра I».
1820-е.

Неизвестный художник. "Портрет императора Александра I". 1820-е.

Александр Павлович Башуцкий рассказывал о (...) случае, приключившемся с ним. По званию своему камер-пажа он в дни своей молодости часто дежурил в Зимнем дворце. Однажды он находился с товарищами в огромной Георгиевской зале. Молодежь расходилась, начала прыгать и дурачиться. Башуцкий забылся до того, что вбежал на бархатный амвон под балдахином и сел на императорский трон, на котором стал кривляться и отдавать приказания. Вдруг он почувствовал, что кто-то берет его за ухо и сводит с ступеней престола. Башуцкий обмер. Его выпроваживал сам государь, молча и грозно глядевший. Но должно быть, что обезображенное испугом лицо молодого человека его обезоружило. Когда все пришло в должный порядок, император улыбнулся и промолвил: «Поверь мне! Совсем не так весело сидеть тут, как ты думаешь».

«Русский литературный анекдот 18 – начала 19 веков».

* * *

 

«Император Александр I».

"Император Александр I".

Однажды министр юстиции Иван Иванович Дмитриев, явившись с докладом к императору Александру I, представил ему дело об оскорблении величества.

Государь, отстранив рукой бумаги, сказал: «Ведь ты знаешь, Иван Иванович, что я этого рода дела никогда не слушаю. Простить, и кончено. Что же терять время.».

«Государь», - ответил Дмитриев - «в этом деле есть важные обстоятельства, позвольте хоть их доложить».

Александр Павлович, подумав немного, возразил: «Нет, Иван Иванович, чем важнее такого рода дела, тем меньше я хочу их знать. Тебя это возможно удивляет, но я объясню. Может случиться, что я, как император, всё-таки прощу, но как человек, затаю злобу. А я этого не хочу.».

«Русский исторический анекдот».

* * *

 

И. А. Винберг.
«Портрет императора Александра I (1777-1825)».
Первая половина XIX века.
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

И. А. Винберг. "Портрет императора Александра I (1777-1825)". Первая половина XIX века. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

И Александр I, и Николай I всерьез и упорно намеревались освободить крестьян из крепостного состояния, отдавали распоряжения, создавали комиссии, составляли проекты, недвусмысленно выражали свою монаршую волю – но тут и монаршей воли оказалось недостаточно. Сплоченная каста, для которой крестьяне были единственным источником к существованию, не выказывала явного неповиновения, но неуклонно, не мытьем, так катаньем всякий раз проваливала императорские проекты...
   
Александр Бушков. «Екатерина II: алмазная золушка”.

* * *

 

Адольф Эжен Габриель Роэн.
«Встреча Наполеона I и Александра I на Немане 25 июня 1807 года».

 Адольф Эжен Габриэль Роэн. "Встреча Наполеона I и Александра I на Немане 25 июня 1807 года".

…Слова Наполеона: «Александр тонок, как булавка, остер, как бритва, фальшив, как пена морская; если бы надеть на него женское платье, то вышла бы прехитрая женщина». 

Дмитрий Мережковский. «Царство Зверя. Александр Первый».

* * *

 

«Встреча Александра I и Наполеона I. Тильзит.».
1807.

"Встреса Александра I и Наполеона I. Тильзит.", 1807.

Да, после аустерлицкого разгрома, всеми покинутый, лежал ночью, в пустой избе, на соломе, с такой животною болью, что лейб-медик Виллие боялся за жизнь его и отпаивал красным вином, за которым ездил в австрийский лагерь и там на коленях полбутылки вымолил. А ему, государю, казалось, что эта животная боль – от страха – медвежья болезнь.

Дмитрий Мережковский. «Царство Зверя. Александр Первый».

* * *

 

Алексей Данилович Кившенко.
«Наполеон и Александр I на свидании в Тильзите».

Алексей Данилович Кившенко. "Наполеон и Александр I на свидании в Тильзите".

 

Пьер-Ноласк Бержере.
«Александр I знакомит Наполеона с калмыкскими и башкирскими казаками своей армии 3 июля 1807 года».

Пьер-Ноласк Бержере. "Александр I знакомит Наполеона с калмыкскими и башкирскими казаками своей армии 3 июля 1807 года".

 

Илья Ефимович Репин.
«Император Александр I и император Наполеон на охоте».
1907-1908.

Илья Ефимович Репин. "Император Александр I и император Наполеон на охоте". 1907-1908.

…Александр I охоты не любил, но во время переговоров с Наполеоном в Тильзите в 1807 году выезжал вместе с ним на большую псовую охоту – ведь она была не развлечением, а частью переговорного процесса.

«Боги, люди, собаки». Санкт-Петербург, «Арка». 2010 год.

* * *

 

Луи де Сент-Обен.
«Портрет Александра I».
1807-1808.

Луи де Сент-Обен. "Портрет Александра I". 1807-1808.

Рост Петербурга в царствование Александра I лучше всего определится из следующих данных. Население города к концу царствования достигло 425 тысяч, следовательно почти удвоилось. Домов к тому времени насчитывалось до 8 тысяч, стоимостью свыше 80 миллионов рублей. Бюджет города, не достигавший в начале царствования 1 миллиона, к концу царствования превысил 3 миллиона.

В. Г. Авсеенко. «История города Санкт-Петербурга в лицах и картинках».

* * *

 

«Граф Армфельд рядом с бюстом Александра I».

"Граф Армфельд рядом с бюстом Александра I".

 

А. В. Николаев.
Иллюстрация к роману Льва Толстого «Война и мир».

А. В. Николаев. Иллюстрация к роману Льва Толстого "Война и мир".

На площади куда поехал государь, стояли лицом к лицу справа батальон преображенцев, слева батальон французской гвардии в медвежьих шапках.

В то время как государь подъезжал к одному флангу баталионов, сделавших на караул, к противоположному флангу подскакивала другая толпа всадников и впереди их Ростов узнал Наполеона. Это не мог быть никто другой. Он ехал галопом в маленькой шляпе, с Андреевской лентой через плечо, в раскрытом над белым камзолом синем мундире, на необыкновенно породистой арабской серой лошади, на малиновом, золотом шитом, чепраке. Подъехав к Александру, он приподнял шляпу и при этом движении кавалерийский глаз Ростова не мог не заметить, что Наполеон дурно и не твердо сидел на лошади. Батальоны закричали: Ура и Vive l'Empereur! [Да здравствует Император!] Наполеон что-то сказал Александру. Оба императора слезли с лошадей и взяли друг друга за руки. На лице Наполеона была неприятно-притворная улыбка. Александр с ласковым выражением что-то говорил ему.

Ростов не спуская глаз, несмотря на топтание лошадьми французских жандармов, осаживавших толпу, следил за каждым движением императора Александра и Бонапарте. Его, как неожиданность, поразило то, что Александр держал себя как равный с Бонапарте, и что Бонапарте совершенно свободно, как будто эта близость с государем естественна и привычна ему, как равный, обращался с русским царем.

Александр и Наполеон с длинным хвостом свиты подошли к правому флангу Преображенского батальона, прямо на толпу, которая стояла тут.

Лев Толстой. «Война и мир».

* * *

 

А. Соколов.
«Александр I вручает для обнародования манифест о вторжении в Россию Наполеона».

А. Соколов. "Александр I вручает для обнародования манифест о вторжении в Россию Наполеона".

 

Л. Поль.
«Конный портрет Александра I».

Л. Поль. "Конный портрет Александра I".

9 апреля 1812 года он выезжает из Петербурга и едет в Вильно, столицу Литвы. Он хочет находиться при действующих войсках и, несмотря на предыдущие неудачи, сам распоряжаться армиями. Однако перед отъездом он поручает Лористону довести до сведения Наполеона, что он все еще «считает себя его другом и самым верным союзником». Его сопровождает многочисленная свита, состоящая большей частью из иностранцев. В нее входят, конечно, неизбежный Аракчеев, а также начальник штаба князь П. М. Волконский, граф Н. Толстой, генерал А. Д. Балашов, но все они оттеснены на второй план: благосклонности императора удостоены швед Армфельд, француз Мишо, итальянец Паулуччи, немцы Беннигcен, Гнейзенау, Дибич, Толь, Штейн, Клаузевиц, Фуль и другие. Всех этих советников русского царя, какой бы они ни были национальности, объединяет ненависть к Наполеону, прогнавшему их с родной земли. Они рассчитывают на русские штыки, чтобы сбросить иго «исчадия революции». Каждый отстаивает свой план кампании, раздоры обостряются, интриги плетутся, а немногие в окружении Александра русские генералы проклинают этих эмигрантов, из одного лишь тщеславия позволяющих себе вмешиваться в дела русского командования и желающих вести в бой русских солдат, которых недостойны. Среди этих кабинетных стратегов главный авторитет для Александра – прусский генерал Фуль. Этот военный теоретик все еще верит в неизменность законов войны времен Юлия Цезаря и Фридриха Великого, не имеет представления о политической и военной системе России, не занимает никакого официального поста и не знает ни слова на языке вверенных ему солдат.

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

 

Франц Крюгер.
«Портрет Александра I верхом на коне».

Франц Крюгер. "Портрет Александра I верхом на коне".

В русской армии все делалось на бешеном аллюре ординарцев и адъютантов. Но в австрийской все проходило через канцелярию. Пока они там писали и переписывали, еще четыре колонны, во исполнение их ночной диспозиции, вломились врукопашную, погибая от чужой глупости...

- Михаил Богданыч, - окликнул царь Барклая, - вы оставайтесь здесь, я с Моро проеду до батареи Никитина.

Всадники спустились с горы, узкая тропа вела их вниз между камней и кустарников. Александр сказал:

- У меня сегодня очень нервничает лошадь. Прошу вас, поезжайте впереди, а Рапатель - за мною.

- Извольте, сир, — ответил Моро, занимая место впереди царя. - Поверьте моему опыту... Эта его фраза осталась незаконченной. Французское ядро обрушилось с высоты. Оторвав правую ногу, оно пробило седло. Пробив седло, пронзило насквозь и лошадь. Пройдя через лошадь, раздробило и левую ногу. Сначала упал Моро, сверху его придавило животное.

- Моро! - крикнул Александр. - Что с вами?

- Это смерть, - простонал Моро.

Валентин Пикуль. «Каждому своё».

* * *

 

И. И. Гаянов, Ф. А. Исмагилов.
«Призыв башкир на войну императором Александром I».
Из серии «Башкиры в Отечественной войне 1812 года».
1998-2004.

И. И. Гаянов, Ф. А. Исмагилов. "Призыв башкир на войну императором Александром I". Из серии "Башкиры в Отечественной войне 1812 года". 1998-2004.

Общество разделяется. Одни ратуют за прекращение войны на почетных условиях, другие предпочитают погибнуть, но не сдаться. Александр сознает, что сейчас под угрозой не только его честь перед лицом потомков, но и самый его трон. Да и сторонники мира любой ценой не простят ему условий, на которых он бы его подписал. Второй Тильзит станет приговором всему его царствованию. Значит, его долг – сражаться до последнего человека, каким бы ни было общее мнение. Недавно он сказал Коленкуру: «Раз война началась, один из нас, Наполеон или я, Александр, потеряет корону». И отвечает сестре Екатерине: «Конечно, есть вещи, которые невозможно понять. Но попробуйте поверить в мою непоколебимую решимость бороться до конца. Я предпочту лишиться престола, чем договариваться с монстром, принесшим всему миру столько несчастий… Я возлагаю надежды на Бога, на замечательный характер нашего народа и на мое твердое решение не покоряться чужеземному игу». А несколько дней спустя, принимая посланного Кутузовым полковника Мишо, он говорит ему: «Возвращайтесь к армии, скажите нашим храбрецам, объявляйте всем моим верным подданным повсюду, где будете проезжать, что, если у меня не останется ни одного солдата, я сам стану во главе моего благородного дворянства и моих добрых крестьян и использую все ресурсы моей империи, а их гораздо больше, чем полагают мои враги. Но если Промыслом Божьим предназначено, чтобы на престоле моих предков прекратилось царствование моей династии, тогда, истощив все средства, я отращу себе бороду по пояс и буду питаться картофелем вместе с последним из моих крестьян на самом краю Сибири, но не подпишусь под позором моего отечества, жертвы которого умею ценить».

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

 

Вольдемар Фридрих.
«Встреча короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III и императора Александра I в марте 1813 года».

Вольдемар Фридрих. "Встреча короля Пруссии Фридриха-Вильгельма III и императора Александра I в марте 1813 года".

Двухдневный бой при Кульме заканчивается блестяще: Вандам взят в плен вместе со всей свитой, захвачено 10 тысяч пленных и вся артиллерия (82 орудия). Александр ликует – это первая победа, одержанная над французами в его присутствии и благодаря его распоряжениям. До последних дней жизни воспоминания о славных часах сражения под Кульмом будут наполнять его душу счастьем. Перед ним проходит длинная серая колонна пленных. Наконец, верхом на лошади, окруженный казаками появляется Вандам. Спешившись, генерал, прощаясь с конем, целует его. Александр встречает генерала холодно, но, когда Вандам делает масонский знак «помощь» (*При виде этого знака - сложенные вместе и поднятые над головой руки – масоны давали пощаду собрату по оружию из вражеского войска. – Прим. перев.), смягчается и обещает облегчить его участь. На следующий день пленник отправлен в Москву.

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

 

«Торжественный въезд Александра I в Париж».
Народная картинка.

"Торжественный въезд Александра I в Париж". Народная картинка.

Солдаты русской армии не питают ненависти к врагу. С того дня, как они воюют на чужой земле, они не помышляют о мести за унижение родного края. Большинство офицеров воспитаны французскими гувернерами, и Париж притягивает их, как светоч мира. Они лихорадочно готовятся вступить в этот «современный Вавилон». Ординарцы наглаживают парадные мундиры, начищают пуговицы, наводят глянец на сапоги. Под знаменами царя немало французских эмигрантов: Полиньяк, Рошешуар, Монпеза, Рапатель, Ламбер, Дама, Бутч… Этим не меньше, чем их русским товарищам, не терпится войти в Париж и снова оказаться «дома». «Мы чувствовали, что малейший наш жест войдет в историю, – пишет русский генерал Левенстерн. – Всю нашу последующую жизнь мы будем слыть особыми людьми: на нас будут смотреть с удивлением, слушать с любопытством и восхищением. Нет большего счастья, как повторять до конца своих дней: „Я был с армией в Париже“».

Такие же мысли владеют Александром, когда он солнечным утром 31 марта 1814 года едет верхом по дороге, ведущей в столицу покоренной страны. Торжественное шествие открывает легкая конно-гвардейская дивизия во главе с казачьим полком, за ней идут кирасиры и гусары прусской королевской гвардии, затем – драгуны и гусары русской императорской гвардии. На некотором расстоянии от них едет Александр, по его левую руку – король Пруссии, по правую – князь Шварценберг, представляющий императора Франца. За ними, держа дистанцию, следует блестящая свита из тысячи генералов разных наций; среди них старшие по званию Блюхер и Барклай де Толли, возведенный накануне в звание фельдмаршала. Замыкают шествие австрийский и русский гренадерские корпуса, пехота русской императорской гвардии и три дивизиона русских кирасир.

На Александре мундир кавалергардского полка. Голубая лента ордена Святого Андрея пересекает грудь. Черный пояс стягивает стан. Тяжелые золотые эполеты расширяют плечи. Жесткий, шитый золотом воротник обрамляет лицо, кажущееся бледным под большой зеленой треуголкой, украшенной султаном из белых перьев. Он едет верхом на Эклипсе, когда-то подаренной ему Наполеоном, окидывая взглядом высыпавший на улицы народ. Жители предместий ведут себя сдержанно, боязливо, почти враждебно. Но когда минуют ворота Сен-Дени, атмосфера становится более дружелюбной. По условиям перемирия французская регулярная армия ночью покинула город, в котором осталась только национальная гвардия. Национальные гвардейцы в голубых с красными эполетами мундирах построены шпалерами на пути тех, с кем вчера сражались. Их ряды сдерживают толпы парижан. Все окна заполнены людьми. Самые любопытные забрались на деревья, крыши экипажей, кровли домов. При приближении царя одни снимают шляпы, другие рукоплещут. Александр отвечает на приветствия, подняв руку и ласково улыбаясь. Женщины машут платками. Там и тут в окнах вывешены белые скатерти, символизирующие роялистские симпатии домовладельцев. В армии союзников столько разных национальностей и такая пестрая смесь мундиров, что, во избежание столкновений между защитниками общего дела, приказано всем, от генерала до солдата, носить знак отличия – белые повязки на рукавах. Легитимисты, а их немало среди встречающих, истолковывают белый цвет этих шарфов как проявление благосклонности к Бурбонам. Во время остановок кортежа царь беспрестанно повторяет: «Я пришел не как враг. Я несу вам мир и торговлю». Его слова тонут в рукоплесканиях. Какой-то буржуа, оттеснив национальных гвардейцев, выступает вперед и обращается к царю: «Мы уже давно ждем Ваше Величество!» Александр отвечает: «Храбрость ваших солдат помешала мне прийти раньше». В ответ раздаются возгласы: «Да здравствует Александр! Да здравствуют русские! Да здравствуют союзники!»

В эти мгновения Александр чувствует, что он прекрасен и душой, и всем своим обликом. Люди одобряют его. Бог к нему милостив. «На лице его отражалось умиление, смешанное с безмерной радость», – замечает мадам де Шастеней. По мере того как войска продвигаются вперед по бульварам, ликование парижан возрастает…

В течение пяти часов – с десяти утра до трех часов пополудни – жители французской столицы наблюдают за прохождением русских и прусских войск. Появление двадцати тысяч казаков и калмыков вызывает шепот изумления: сама Азия переселилась на Елисейские Поля! За ними проезжают четыреста пушек, оглушая зрителей грохотом колес. Денщики, объединенные в отдельные отряды и одетые у старьевщиков, увеличивают численность войска. Теперь-то парижанам ясно: имея в столице такую военную силу, союзники не испугаются Наполеона.

Еще до окончания смотра Александр выбирает резиденцию. Поначалу он предполагал остановиться в Елисейском дворце, но неожиданно его предупредили, что в погребе здания заложен порох. Ненадежен и Тюильри. Александр соглашается поселиться в особняке Талейрана на улице Сен-Флорантен и, когда последние шеренги солдат скрываются из глаз, отправляется туда пешком…

Вечером Александр присутствует в Опере на представлении «Весталки» и видит из ложи у своих ног великолепно украшенный и пестрящий белыми кокардами зал. В перерыве актер Лаис выходит на просцениум, кланяется царю и на мелодию популярной песенки о короле Генрихе IV поет сочиненный им куплет:

Трижды славен Александр —
Август, рыцарь и герой!
Он, Агамемнон, Царь царей,
Ничего у нас не взял,
Свой закон не навязал —
Нам в короли Бурбона дал!

Гремят аплодисменты, роялисты обнимаются, взволнованный Александр слегка склоняется в величественном поклоне. Вспоминает ли он в эти мгновения другой театр – в Эрфурте, где шесть лет назад он вызвал такую же бурю оваций, на глазах у всех пожав руку Наполеону?..

В моду входят посредственные стишки, прославляющие оккупантов. Их читают, завидев в каком-нибудь общественном месте офицера или солдата в иностранном мундире:

Приятно мне встречать на наших берегах
России воинов суровых.
Грозны в сраженьи Севера сыны,
Но среди нас, как на родной земле,
Они добры, щедры, великодушны.
Каких друзей еще желать французам?

Сам Руже де Лилль, автор «Марсельезы», опускается до угодничества перед царем, превознося его в высокопарной и неуклюжей поэме:

Героем века будь, истории красой!
Изгнал ты с Запада зловредного тирана,
Утешь французов радостью победы,
Верни Бурбонам трон, а лилиям их блеск.]

(*«К Его Величеству Императору России». Опубликовано в журнале «Le Siecle» в 1848 году).

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

 

Орест Адамович Кипренский.
«Портрет императора Александра I со знаками зодиака».
Конец 1825.
Эрмитаж, Санкт-Петербург.

Орест Адамович Кипренский. "Портрет императора Александра I со знаками зодиака". Конец 1825. Эрмитаж, Санкт-Петербург.

Идея Священного Союза, как она рисовалась Александру, заключалась, по-видимому, в объединении всех ведущих наций Европы в некое гармоническое, религиозно-нравственной истиной вдохновляемое целое, под руководством тех, кто представлялся сознанию того времени естественными, законными правителями народов. Руководство это становилось инстанцией, превышавшей суверенитет отдельных наций, и должно было обеспечить Европе безопасность от войн, переворотов и диктатур, внутреннее спокойствие, развитие духовных сил и постепенное нравственное совершенствование христианского мира.

Таким образом, идея Священного Союза была первым в истории шагом к объединению человечества, по крайней мере христианского, сверху, мирным путём. Никаких прецедентов этому мы не найдём, разве только в космополитической иерократии римских пап. Нужно ли, однако, показывать, насколько ближе была и идея, и даже методы Священного Союза к гуманистическим, гражданственным предприятиям XX столетия, чем к насильственному жреческому автократизму средних веков? Дальнейшим этапом этой идеи было не что иное, как расширение идеального объёма желаемого союза до всечеловеческих границ и попытка конкретно воплотить его в Лиге Наций, потом в ООН и, наконец, во всемирной федерации будущего…

Через три-четыре года императору стало окончательно ясно, что руководители европейских держав проникнуться подобными замыслами неспособны; что в умственной сфере России идея эта не воспламенила ни одного сердца, не нашла отклика ни в одной душе; что государственных деятелей, на понимание которых император мог бы опереться, нет — нет ни единого; и что Священный Союз в том виде, как он мечтался, неосуществим. Хуже того: уже будучи создан по его же инициативе, он неуклонно трансформируется в чисто политический инструмент феодальной реакции и, в частности и в особенности, в орудие узкой, своекорыстной политики австрийского двора.

Победителем Наполеона, арбитром великих держав, господином Европы он возвратился в Петербург. Тонкий дипломат, джентльмен до кончиков ногтей — таким остался он в памяти высшего европейского общества.

Неисправимый любитель военных парадов, способный проводить часы и дни над изобретением новой формы петлиц или галунов для какого-нибудь гвардейского полка; царственный всадник, в минуту торжественного въезда в столицу внезапно бросившийся с саблей наголо за мужиком, неосторожно перебежавшим ему дорогу; друг Аракчеева — таким узнали его теперь в России.

Таким знал его и Пушкин. Вглядевшись в «бюст завоевателя», он решил, что портрет правдив:

Напрасно видишь тут ошибку:
Рука искусства навела
На мрамор этих уст улыбку,
А гнев на хладный лоск чела.

Но рука искусства не сделала ни единого движения резцом, чтобы дать понять людям, что перед ними — портрет мечтателя о превращении человечества в христианское братство; портрет жадного искателя мистических бесед с престарелой духовидицей, госпожой Крюдинер; портрет неутомимого читателя Священного Писания, отцов церкви и визионеров Запада; портрет несчастного человека, часами простаивавшего на коленях в своей одинокой комнате, а ночью плакавшего в подушку как дитя.

Как понимал он крушение своей мечты об идеальном Священном Союзе? Вероятно, он видел в этом знак того, что его светлый замысел неугоден Провидению. Неугоден не сам по себе, а потому, что с этим замыслом осмелился выступить он — он, преступник, нарушитель самых основ нравственного миропорядка в ночь своего восшествия на престол.

Даниил Андреев. «Роза Мира».

* * *

Один за всех

О похождениях императора Александра Павловича исчерпывающим образом можно судить по донесениям осведомителей венской полиции с октября 1814 года по июнь 1815. Это было время, когда работал знаменитый Венский конгресс, на котором русскому императору в весьма трудных обстоятельствах суждено было в который раз упорно и блистательно защищать интересы России.

Венская полиция следила за каждым шагом царя. Александр, донёс как-то один из осведомителей, объявил княгине Багратион, что приедет к ней, назначил час и предупредил, что хочет застать её одну. О романе царя с княгиней Багратион узнала скоро вся Вена. Княгиня была в восторге. Ей удалось наконец поставить на место давнишнюю свою соперницу герцогиню Саган, которая ранее отбила у неё австрийского канцлера Меттерниха. А ныне начала уже было хвалиться, что покорила сердце императора Александра.

Зрели интриги, решавшие в конечном счёте судьбы Европы. К тому времени всем было ясно, что сильнейшей державой в Европе является Россия.

Александр I, стяжавший славу победителя самого Наполеона, и опиравшийся на мощную армию, был уверен, что может диктовать всем странам Европы свои условия. С таким развитием событий не хотели мириться другие государства коалиции, прежде всего Англия и Австрия. Влиятельные лица, представлявшие их интересы, толкали герцогиню Саган в объятия русского императора. Но вначале он сопротивлялся. «Сделано было невозможное», - жаловался он княгине Багратион, - «чтобы заставить меня быть к ней благосклонным. Её даже посадили со мной в карету, но всё это было тщетным. Я, конечно, люблю чувственные удовольствия, но от женщины я требую и ума.»

Когда однажды герцогине Саган удалось-таки добиться благосклонности Александра, княгиня Багратион была в ярости. Меттерних ревновал, а Александр Павлович радовался как мальчишка, узнав о таковых чувствах знаменитого дипломата. В Вене по этому поводу острили: «Баварский король пьёт за всех, вюртенбергский король ест за всех, а русский царь любит за всех». И кроме того он танцевал если не за всех, то больше всех и едва ли не лучше всех.

Английский дипломат сообщал в Лондон: «Что же касается до русского императора, то он танцует в то время, как Рим пылает».

Никто, однако, не бывает всюду победителем. В Вене коронованный Дон-Жуан потерпел однажды и неудачу. Как-то понравилась ему венгерская княгиня Леопольдина Эстергази. Когда муж её был на охоте Александр Павлович по своему обыкновению послал княгине нарочного. Объявил, что намерен провести у неё вечер. Ответ пришёл весьма неожиданный. Княгиня была счастлива, польщена, просила его величество вычеркнуть в прилагаемом ею списке имена тех дам, которых неугодно было бы ему у неё встретить. Александр вычеркнул всех, оставив на листе лишь имя самой княгини. Та тотчас же послала за мужем, и князь Эстергази вместе с женой встретил его величество. Осведомители отметили, что император оставался у Эстергази всего несколько минут.

Но, несмотря на неудачи, Александр Павлович продолжал ухаживать за дамами. Сохранилось предание о том, как с графиней Зичи он поспорил о том, кто скорее может переодеться, мужчина или женщина. Заключили пари. В одной комнате переодевалась графиня, в другой – Александр. Он вышел первым в мундире, специально доставленном камердинером. Присутствующие рассыпаются в комплементах. Самодержец российский, вождь великой коалиции, одержал новую победу.

Но, справедливости ради, надо отметить, что, когда этого требовали какие-то высшие соображения, Александр умел не поддаваться даже самым обольстительным любовным чарам. Страсть, которую питала к нему прекраснейшая и умнейшая королева Луиза Прусская, так и осталась в конце концов без ответа. Она была влюблена в Александра, даже хранила его портрет. Зная себя и не желая полюбить королеву, боясь уступить ей и таким образом оказать Пруссии поддержку, царь хотел сохранить независимость своей политики. Говорят, когда Александр Павлович в 1807 году гостил в Мемеле у её мужа, прусского короля Фридриха Вильгельма III, он запирался от неё на замок, страшась по ночам прихода этой обаятельной женщины. А в дни пребывания королевы Пруссии в Петербурге непрерывно лил дождь. Александр I делал вид, что был этим огорчён. «По крайней мере, государь», - утешал его князь Нарышкин, - «королева не скажет, что её сухо приняли».

А ещё в Мальмезоне в 1814 году Александр Павлович обворожил своей любезностью всеми покинутую императрицу Жозефину, бывшую супругу Наполеона. Известно, что она умерла от простуды, схваченной ночью в парке, где она гуляла под руку с Александром Павловичем. Дружба с русским царём была её последней земной радостью.

«Русский исторический анекдот».

* * *

На пороге сорокалетия он по-прежнему красив: у него цветущее лицо, полный жизни взгляд, узкие губы, тщательно зачесанные на лысеющий лоб волосы, шелковистые бакенбарды. Близорукость вынуждает его пользоваться лорнетом, а легкая глухота – наклонять голову к собеседнику, что он проделывает весьма грациозно. Он утонченно галантен в обращении с дамами. Разнообразие и пыл его комплиментов нередко ставят под сомнение его искренность, и некоторые дамы находят его «чересчур любезным». То поочередно, то одновременно он увлекается княгиней Габриэль д'Ауэрсперг – «добродетельной красавицей», графиней Каролиной Сеченьи – «кокетливой красавицей», графиней Софи Зичи – «тривиальной красавицей», графиней Эстергази – «удивительной красавицей», Юлией Зичи – «ослепительной красавицей» и графиней Сааран – «дьявольской красавицей». К этой коллекции красавиц венок добавляются две подруги Меттерниха, герцогиня де Саган и княгиня Багратион, вдова героя 1812 года, павшего в Бородинском сражении, а также немалое число молодых женщин более скромного происхождения.

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

 

А. Гаттенберг.
«Александр I на манёврах».
Между 1815-1825.
Эрмитаж, Санкт-Петербург.

А. Гаттенберг. "Александр I на манёврах". Между 1815-1825. Эрмитаж, Санкт-Петербург.

Только 1/16 часть крови в жилах Александра была русской. То была наследственность Великого Петра, прошедшая через психофизическую форму убогого Петра III и душевнобольного Павла. Как бы отравленная на этих ступенях рода, она смешалась на них с густой, упорной, неуступчивой кровью владетельных родов Германии. Благоговение перед прусским началом; ощущение всего немецкого как иррационально-родственного; любовь к милитарной парадности; представление о высоком, будто бы нравственном значении, милитарности вообще в сочетании с мелочным и формальным пониманием качеств воина; восторженное, почти экстатическое отношение к шагистике и муштре — всё это передавалось в династии с поразительной неуклонностью из рода в род, начиная с Петра III и до Александра III включительно. В Александре I это начало было выражено слабее, чем во многих других, но свободным от него он не был и быть не мог. Это было сильнее его, потому что это была наследственность.

Даниил Андреев. «Роза Мира».

* * *

Рассматривая статую Наполеона на вершине Вандомской колонны, он произносит: «Если бы я стоял так высоко, то боялся бы, как бы у меня не закружилась голова». Когда ему предлагают переименовать Аустерлицкий мост, он возражает: «Нет, хватит и того, что я перешел этот мост с моей армией».

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

Император Александр очень утомился в эти годы; быстрая смена побед и поражений нарушила в нем прежнее нравственное равновесие; недаром он в 1814 г., возвращаясь из-за границы, привез домой седые волосы.

Василий Осипович Ключевский. «Курс русской истории».

* * *

 

Томас Лоуренс.
«Портрет императора Александра I».
1818.

Томас Лоуренс. "Портрет императора Александра I". 1818.

Хотя у нее никогда не было вкуса к светской жизни, она, соблюдая налагаемые придворным этикетом обязанности, присутствует на всех приемах. На балах дамы увешаны драгоценностями стоимостью 30 миллионов франков. 18 октября 1814 года, в первую годовщину сражения под Лейпцигом, в Пратере дается парадный прием. На обеде, устроенном для войск, Александр поднимает тост за здоровье «народа и армии». На следующий день празднество продолжается во дворце посла России графа Разумовского. Императорская чета принимает за столом, сервированным на 360 персон, всю высшую знать Европы, высших офицеров союзных армий: здесь два императора, четыре короля и триста царствующих принцев и князей. Император Франц сидит по правую руку Елизаветы, а царь – возле императрицы Австрии, тщетно пытаясь завязать с ней беседу: оба они глуховаты, но не ни одно и то же ухо.

6 декабря манеж, ранее переоборудованный в парадную столовую, превращен в бальную залу для празднования именин великой княгини Екатерины. Приглашенные в восторге от русских плясок, исполнявшихся в национальных костюмах. Ужин сервирован на пятидесяти столах по шести приборов на каждом, при свете целого леса свечей. Царь и царица потчуют гостей привозными деликатесами: здесь стерлядь с Волги, устрицы из Канкале и Остенде, трюфели из Перигора, апельсины из Палермо, ананасы из императорских оранжерей в Москве, спелая земляника из Англии и виноград, собранный во Франции. Кроме того, у каждого прибора стоит тарелка с вишнями, доставленными в холодильниках из Петербурга, каждая ягода обошлась в рубль серебром. Восхищенный граф де Ла Гард пишет: «По правде говоря, я с трудом верю собственной памяти, когда вспоминаю это безудержное расточительство».

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

Однако, с точки зрения дипломатов, Франция нисколько не ущемлена победителями. Благодаря энергичному заступничеству Александра, она освобождалась от выплаты контрибуций и возмещения ущерба. Кроме того, вопреки желанию Штейна, царь не согласился передать Пруссии Эльзас и крепости на Рейне, и они сохранились за Францией. Наконец, проявляя благородное бескорыстие, Александр решил, что художественные ценности, захваченные в военных походах как трофеи, должны остаться у побежденных. По его мнению, на берегах Сены все эти шедевры более доступны обозрению европейцев, чем в любом другом месте. 

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

 

«Александр I Павлович».
Из книги «Трехсотлетие Дома Романовых. 1613 – 1913».

 

"Александр I Павлович". Из книги "Трёхсотлетие Дома Романовых". 1613-1913.".

В тихом немецком городке в Брухзальском замке царь отдыхает душой, проводя время в беседах с Лагарпом, бароном Штейном и несколькими близкими ему людьми. После шумных лондонских торжеств он наслаждается простыми радостями. Но и в этом уединении его разыскивают искусители славой. Депутация из четырех высокопоставленных русских прибывает в Брухзаль и просит его от имени Сената, Священного Синода и Государственного совета принять наименование «Благословенный», позволить воздвигнуть в Петербурге в его честь монумент и выбить медаль с надписью «Великодушному держав восстановителю от признательной России». Но если в Париже и Лондоне Александр с видимым удовольствием позволял воздавать себе почести, то здесь он их отклоняет. Как будто успех в Англии и Франции – всего лишь безделка, тогда как поклонение русского народа стало бы непосильной тяжестью для него, носителя российской короны. Как будто он боялся, согласившись принять знаки признания его заслуг, оскорбить Бога своим самодовольством. Как будто грех суетности и гордыни, в который он впал в Европе, превратился бы в смертный грех в России.

Шишкову, растерянному, не знающему, как объяснить народу отказ царя и умоляющему его не разочаровывать нацию, он велит составить ответ в неопределенных выражениях и без исправлений подписывает его: «Да соорудится мне памятник в чувствах ваших, как оный сооружен в чувствах моих к вам! Да благословляет меня в сердцах своих народ мой, как я в сердце моем благословляю оный! Да благоденствует Россия, и да будет надо мной и над нею благословение Божье».

Итак, не будет ни статуи, ни медали, но прозвище, которое звучит так приятно для слуха, навсегда сопряжется в памяти народной с личностью освободителя отечества. Страшась апофеоза, который ждет его в России по возвращении, Александр пишет губернатору Петербурга: «Дошло до моего сведения, что делаются разные приготовления к моей встрече. Ненавидя оные всегда, почитаю их еще мене приличными ныне. Един Всевышний причиною знаменитых происшествий, довершивших кровопролитную брань в Европе. Перед Ним все мы должны смиряться. Объявите повсюду мою непреклонную волю, дабы никаких встреч и приемов для меня не делать».

В Петербурге городские власти, приготовившие государю пышную встречу, поспешили отменить празднества и разобрать триумфальные арки. 13/25 июля, ранним утром, без свиты и без фанфар, Александр въезжает в свою столицу и сразу направляется в Казанский собор, где служит благодарственный молебен. Всех, кто его видит, поражает его угнетенный вид. Несомненно, он пресыщен славой и, достигнув вершины земного величия, мучается от того лишь, что ему нечего больше желать. Сознание тщетности самых благородных человеческих деяний подрывает его душевную энергию, но приближает к Богу. Тем не менее спустя несколько дней он дает согласие почтить своим присутствием празднество, которое с большой помпой устраивает в Павловске в Павильоне роз по случаю возвращения победителя его мать. Он появляется хмурый, сдержанный, рассеянный. Хор исполняет в его честь кантату на слова поэта старца Державина:

Ты возвратился, благодатный,
Наш кроткий ангел, луч сердец!

Анри Труайя. «Александр I. Северный сфинкс».

* * *

 

А. Рокштуль.
«Александр I».
1817.

 

А. Рокштуль. "Александр I". 1817.

Но пока этого не совершилось, его религиозная жизнь требовала какого-то действия, видного всем, какого-то увековечивания его горячей веры, как бы благодарственной хвалы Богу за те героические дни борьбы с иноземным завоевателем, когда он чувствовал (всего какой-нибудь год из 25 лет царствования), что он делает именно то, чего хочет от него Бог. И он приступил к выполнению своего обета, к сооружению храма в память Отечественной войны. На конкурсе проектов его поразил необыкновенный архитектурный эскиз: могучие лестницы, поднимающиеся от реки, глубокие пещерные залы — усыпальницы павших на Бородинском поле, за рядами тяжёлых колонн таящиеся в обрыве высокой прибрежной гряды; над ними, уже на гребне — просторный и торжественный храм, а ещё выше — подобно золотой вершине вознесённая в синеву великолепная ротонда с царственным куполом. Это был проект Александра Витберга — молодого, почти никому не известного, даже не питомца Академии художеств. И в императоре заговорил тот, чьё тончайшее художественное чутье, высокий вкус и эстетическая окрылённость способствовали подъёму русской архитектуры до её зенита, а столицу превратили в один из красивейших городов мира. Проект был высочайше утверждён мимо всех проектов прославленных академиков, и в 1817 году в Москве на Воробьёвых горах, при стечении пятисот тысяч человек, после торжественного молебствия с участием нескольких сот иерархов церкви, в присутствии царя, был заложен храм Тела, Души и Духа.

Но год проходил за годом, а замысел не воплощался. Песчаный грунт Воробьёвых гор не мог выдержать тяжести столь грандиозного сооружения. Витберг был отстранён от руководства строительством, работы приостановлены. На Воробьёвых горах по-прежнему шумели берёзы и шелестели пустынные поля.

А он?

Внутренняя тревога гнала его с места на место, из одного дворца в другой, из города в город. В распутицу и метель, в стужу и зной мчалась, пугая прохожих, императорская карета по полудиким губерниям, по жалким приземистым городам, по штампованным на одно лицо военным поселениям. Один за другим восходили и опускались за свинцовый горизонт годы скорбной и уединённой работы духа внутри самого себя.

Но человека с таким душевным строем, каким был Александр, человека, чья совесть истекала кровью, как от величайшего преступления, от того, через что другой перешагнул бы, не замечая; человека, убедившегося за двадцать лет царствования в невозможности озарения государственности светом высших начал; человека, осознавшего на своих плечах тяжесть религиозного и этического долга за всю династию и за всю страну; человека, издавна задумывавшегося над высшей правдой иноческого пути и, следовательно, над искупительным смыслом отречения от престола, — такого человека эта работа духа неотвратимо должна была привести к выводу, переворачивающему жизнь в самых её основах и уводящему судьбу из поля зрения истории в сумрачную и таинственную даль.

Даниил Андреев. «Роза Мира».

* * *

Находка эта важна не только для хронологии творчества Пушкина, но и для летописи его отношений с правительством. Пушкин поднес свою оду кн. А. И. Голицыной, сопроводив ее легким мадригалом («Простой воспитанник природы…» и т. д.). Из ее салона, где собирались литераторы, артисты, сановники и просто светские болтуны, стихи неизбежно должны были разноситься по всему Петербургу.

Хочу воспеть Свободу миру,
На тронах поразить порок…

Тираны мира! трепещите!
А вы мужайтесь и внемлите,
Восстаньте, падшие рабы!

Как медный звон набата гудели пламенные строфы:

Лишь там над Царскою главой
Народов не легло страданье,
Где крепко с Вольностью Святой
Законов мощных сочетанье,

И днесь учитеся, Цари!
Ни наказанья, ни награды,
Ни кров темниц, ни алтари,
Не верные для вас ограды.
Склонитесь первые главой
Под сень надежную закона,
И станут вечной стражей трона
Народов вольность и покой.
(1817)

Несмотря на грозную наставительность, эта часть страстного гимна свободе могла понравиться Александру. Еще никогда его собственные мечты о правах человека и гражданина не были высказаны по-русски с такой гармонической ясностью, с такой заразительной красотой, как это сделал юный, только что сорвавшийся с лицейской скамьи Пушкин. Но какое чувство подымалось в сыне убитого Императора Павла I, когда он читал такое простое, такое страшное описание цареубийства: «Он видит – в лентах и звездах, вином и злобой упоенны, идут убийцы потаенны, на лицах дерзость, в сердце страх. Молчит неверный часовой, опущен молча мост подъемный. Врата отверсты в тьме ночной рукой, предательства наемной… О стыд! О ужас наших дней! Как звери вторглись янычары!.. Падут бесславные удары, погиб увенчанный злодей».
Александр Благословенный был этим неверным часовым. Он знал о перевороте и знал, что царедворцы-заговорщики не остановятся на полпути. Память об этой ночи не угасла, а с каждым годом язвительнее жгла совесть, наполняла душу Царя ужасом. А тут мальчишка, буйный повеса в точных, незабываемых стихах дал беспощадную характеристику тем, с кем Царь связал себя неразрывными цепями кровавого греха: «На лицах дерзость, в сердце страх…»

Ариадна Тыркова-Вильямс. «Жизнь Пушкина». Том первый. 1799-1824.

* * *

 

Жан-Анри Беннер.
«Портрет императора Александра I».

Жан-Анри Беннер. "Портрет императора Александра I".

Поэту Тютчеву князь Горчаков говорил:

– Наша политика споткнулась давно! Закончив изгнание Наполеона из пределов отечества, Александр I не нашел в себе мужества остановить могучую поступь наших армий на Висле. Кутузов был умнее царя, и он предупреждал, что поход до Парижа и свержение Наполеона послужат во вред России, а выгоды от побед русского оружия будут иметь лишь Вена, Берлин и Лондон… Так ли уж это было нужно, – вопрошал Горчаков, – добивать раненого льва, чтобы развелась стая волков? Еще тогда, сразу по изгнании французов, мы могли сделать Францию нашей верной союзницей, и вся политика Европы потекла бы в ином, благоприятном для нас направлении…

Валентин Пикуль. «Битва железных канцлеров».

* * *

 

Жерар.
«Портрет Александра I».
Первая половина XIX века.
Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

Жерар. "Портрет Александра I". Первая половина XIX века. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.

В 1817 году Александр I распорядился снести древний кремлевский собор Николы Гостунского. Предписывалось сделать дело в одну ночь, дабы не возмущать народ, особо почитавший этот храм, воздвигнутый в 1506 году на месте еще более старой деревянной церкви. Никола Гостунский был не только реликвией народной, чудесным образом уцелевшей при последнем татарском набеге на Москву, польской интервенции, французском нашествии, но и династической - в соборе этом присягали, вступая на престол, Петр III и Екатерина II. Царь не мог также не знать того немаловажного для истории русской культуры обстоятельства, что первую на Руси книгу напечатал священник этого собора Иван Федоров. Варварское деяние и вправду свершилось за одну ночь - утром на месте Николы Гостунского была уже выровненная и замощенная площадка. Это чистой воды преступлеие содеялось единственно потому, что в Москву прибывал король Фридрих-Вильгельм Прусский, для парадной встречи которого в Кремле Александру I вздумалось расчистить Ивановскую площадь!

Владимир Чивилихин. «Память». Собрание сочинений в 4-х томах. Москва, «Современник». 1985.

* * *

 

1 ... 3

 

ЖИВОПИСЬ. АЛФАВИТНЫЙ КАТАЛОГ.

 

СМОТРИТЕ ТАКЖЕ: